Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

vettriano

(no subject)

Меня в восемь лет было не вытащить из черт-те какого, совсем неблагородного и незападного, происхождения джинсов, на которых были разводы от ленинградской "медовой" акварели. Мне казалось, что раз акварель от слова "вода", то в этой технике воду надо использовать от души, чтоб стекало с мольберта сначала на деревянную приступочку внизу, с нее уже на штаны и на пол. Особенно мне удавались морские пейзажи с романтическими парусниками.
Штаны, конечно, мама стирала, но не так часто, как я рисовала акварелью в кружке живописи. И дома. А в приличное платье меня было не запихнуть, в нем же неудобно лазить по деревьям и играть в войнушку.

Помню, с каким осуждением смотрела на мои залихватские джинсера бабушка моей лучшей школьной подружки, Дора Исааковна, когда я забегала к ним домой, подождать Кирочку у дверей. А уж если к моим ногам жалась моя антисанитарная, по мнению бабы Доры, спаниелька (баба Дора считала, что все собаки - антисанитарные)...
Второй Кириной бабушке, Ревекке, было все равно, она была добрая, но тоже радовалась тому, что Кирочка такая тихая и аккуратная девочка. И ко мне бабушка Ревекка относилась хорошо, для нее главным была начитанность и хорошие отметки.

Кирочка росла нежной сероглазой блондинкой, которой каждое утро перед школой мама завивала локоны надо лбом (я долгое время думала, что они у нее сами по себе так красиво вьются и завидовала). Наша дружба была основана на различии характеров и воль. Кирочка мне тихо подчинялась без всяких моих к тому усилий и на школьных собраниях никогда не голосовала, не оглянувшись на меня. Из нее выросла настоящая красавица.

Collapse )
vettriano

Атеистическая пропаганда

Помню, в детском саду дети кривлялись, изображая, как крестятся:" Сиська, сиська, лоб, пиписька!" И хохотали.

А в школе, классе во втором, учительница решила прочитать нам лекцию о вреде религии. Когда она закончила говорить, детишки стали наперебой выкрикивать свои аргументы против опиума для народа. Приводили примеры того, как они пытаются повлиять на своих бабушек и так далее.

Увидев такой коллективный осуждамс, я встала и сказала, что бабушкам не надо ничего запрещать. Они старенькие, болеют, несчастные, им нужно в жизни утешение, и это утешение для них - церковь. Пускай делают, что хотят, помогать надо бабушкам, вы же их любите?
Учительница растерялась.

Моя бабушка верила в бога, хотя она была мне не бабушка, я просто ее так называла. Мария Фроловна, моя нянечка, переехавшая в Москву из деревни.
Добрая-предобрая. Помню белые подушки, горкой, с кружевными накидками сверху, у нее на кровати. И как она меня поила летом подслащенной кипяченой водичкой.
vettriano

Только раз в году

Я вот вообще не болела в детстве. Это было по всем показателям хорошо, только для школы неудобно.

То есть, для школы, может, и было нужно, чтобы я торчала на скучных и бесполезных уроках. Нет, и для школы тоже так себе. Потому что от скуки я довольно быстро, в каких-то весьма средних классах стала задавать вопросы, от которых наших добропорядочных тоталитарных учителей прекашивало. Ну там по Достоевскому, про мироустройство, почему неправы были, на мой взгляд, Маркс и Энгельс и так далее.

Заканчивалось это все плохо. Учителя писали на меня докладные директору с замечательными формулировками: "Критикует классиков марксизма-ленинизма, проповедует фашистские взгляды (я как-то там про слезинку ребенка пыталась дискутировать) и взгляды Ницше и Фрейда (откуда бы я тогда взяла Ницше и Фрейда, спрашивается? Какой комплиман детскому сознанию!)"

Collapse )
vettriano

Улица корчится, безъязыкая

Уплетая гречку с луком (да, я очень впечатлительная) я думала о том же, о чем думала и раньше.

Чего скрывать? Только бескомпромиссная честность (а она бывает компромиссная? бывает, и даже чаще чем) перед самой собой позволяет мне признаться, что круг моих мыслей ограничен. И чем старше я становлюсь, тем больше думаю об одном и том же.

Эта успокаивающая повторяемость движений кривошатунного механизма радует более, чем в юности открытия и инсайты.

- Бабушка, ты это нам уже рассказывала, - скажут внуки.
Ну так и кофе, то есть, гречку, я вам уже варила. Стали ли они от этого хуже?

Вот когда я, ввиду неизбежных возрастных изменений в структуре головного мозга, называемых сенильным старческим синдромом, стану сыпать гречку в кофейник и кидать туда коричневый тростниковый сахар, вот тогда и будете упрекать меня и скандалить не по делу.
А пока - гречка как гречка.

Ну так вот, думала я о том, в какое интересное время мы живем. Раньше, чтобы насладиться извивами внутреннего мира неких персонажей из параллельной реальности, люди были вынуждены читать книжки, написанные писателями.
Раньше - это давным давно, до наступления всеобщей грамотности. Улица корчилась, безъязыкая.

Писали и издавались только представители привелигированных классов, получить образование и воспитание равнялось тому, что ты будешь иметь право на печатное слово. А все остальные молчали в тряпочку, и только в изустном, и чаще всего мелодичном, песенном, творчестве дошли до нас свидетельства психологического содержания какой-нибудь страдающей или мстительной субретки, расстроеного несовершенством социального устройства кучера или переживающего муки неразделенной любви люмпена. Подробнее по теме см. Городской романс.

Пытливые энтомологи, они же писатели, удовлетворяли, правда, страсть таких же склонных ко всякой даррелловщине и дроздовщине, читателей. Подобные персонажи обретали неповторимую речь и обнаруживали свой внутренний мир у Гоголя и Достоевского, Ильфа и Петрова, Аверченко и Тэффи, да хоть и у Аркадия Бухова.

Но сами, сами-то они ничего не писали и нигде не печатались. А ведь среди них, несомненно, должны были быть люди одаренные. Талант, он ведь прорастает, вы знаете, где угодно, как аллергия, может обсыпать крапивницей любое тело, и бомж этому подвержен, и князь Монако (который может быть полным идиотом при этом, без всякой достоевщины, а клинически).

И так же, как князь остается князем даже распухнув от аллергической сыпи, так и парвеню, научившаяся писать в средней школе, будет транслировать извивы своего причудливого душевного мира и последствий свинцовых мерзостей жизни, даже измученная расчесами писательских способностей.

И читать ее будет так же (я больше не стану употреблять слово "энтомологический", хорошо?) интересно, как и книжки настоящих писателей. Конечно, если вам не чуждо любопытство к жизни и внутреннему миру не только райских птичек, а и глубоководных рыб, сколопендр, выхухолей, трепангов и других созданий мира тварного.

Я вот любила разглядывать иллюстрации в энциклопедии "Жизнь животных", где с густо-черного почему-то фона глядели на меня пучеглазые лемуры, электрические скаты, актинии и капибары. Вглядывась в рыбьи, как бы накачанные силиконом, губы или в глаза на "стебельках", я пыталась представить, чем живут, что чувствуют, о чем размышляют тихими или атлантическими вечерами эти существа. Но рыбы молчали.

И вот, случился великий переворот, товарищи, говорю я, карабкаясь на красную резиновую лошадку моей дочки за неимением броневичка.

Они заговорили! Письменно, печатно, непечатно тоже, как угодно.

Тэффи нет в нашем отечестве. Она не нужна, она осталась бы без работы. Куклы Карабаса Барабаса соскочили со своих гвоздиков, отряхнулись и обрели свободу слова. Все, наверное, кроме Буратино (но он всегда был не от мира сего), который даром таскал Азбуку под мышкой вместе с колпачком и курточкой.

Персонажи завели ЖЖ и пишут книги. Безработные Тэффи и Аверченко умерли с голоду, но нет во мне сочувствия их горькой судьбе. Жестокий дарвинизм, и ничего кроме. Меня этому научили тоже в средней школе. И только сознание того, что жизнь есть сон и всяческая майя, утешает нас, не защищающих химкинский лес от химкинских же обитателей его. Реальность есть химкинский лес, со всей его борьбой видов за выживание.

Впервые эта небогатая мысль пришла мне в голову при прочтении такого безусловно талантливого автора, как Эдуард Лимонов и жены его, Натальи Медведевой. Именно трансляция внутреннего мира харьковского подростка или девочки из жесткого мира ленинградской коммуналки завораживала и продолжает завораживать до сих пор. И эта притягательность - свойство таланта, который пророс на такой почве, лишенной бланманже в ряде поколений. И наличия ума, безусловно. И сочетания этого ума и таланта с тем, что из всех нас не вытравить никакими школами, институтами и подворотнями.
Вот этого: кто мама-папа, вы чьих будете?

Да нет, конечно, вытравить. Но для этого талант должен быть другого масштаба. Щи погуще.

Но и эти хороши, по правде говоря, как на мой вкус. Неизъяснимо наслажденье наблюдать, как лавирует этот ум, как он вспархивает высоко, и как через секунду прорываются "понятия" харковской окраины, несмотря на всех прочитанных и усвоенных ницш. Да, я живу ради удовольствий, не упрекайте меня в этом, не надо, я слабая женщина.

И как же интересно, господа-товарищи, стало жить во времена оживших и разговорившихся персонажей, о чем нас предупреждал еще Ортега-и-Гассет и иные умники. Если не можешь ничего исправить, получай удовольствие. Вот я и получаю, например, а вы?

Попивая кофе с привкусом гречки, читаю вот эти строки в дневнике Жени Рынской (да-да, помню я еще пухлую и курносую питерскую Женю):

" Следов маасдама в нашей переписке с Толстой нет. Только хлеб и каша", и получаю удовольствие. Это ж нарочно не придумаешь без таланту Аверченко или Ильфа с Петровым. У меня вот не получится.

Это ж надо на голубом глазу писать, не понимая, что читатель сразу представит пересыпанные крошками и подсохшей крупой, листки бумаги, а вот это пятно, это не от сыра, тут рыбу заворачивали, сыр я вообще недолюбливаю или, как пишет тот же персонаж, то есть, теперь уже автор: "...у меня очень сложные отношения с сырами." http://becky-sharpe.livejournal.com/837704.html

И все, и чистая радость, и мне уже все равно, кто у кого что просил, какой такой хлебушек или костыли. Они заговорили!

Я понимаю, что никто не обязан разделять мои увлечения, это я с детства не могла пройти мимо валяющейся на дороге бумажки, исписанной чьим-то безграмотным почерком. Разворачивала носком ботинка и читала: "Я в петле, и мне душно! Не понимаю, как дать ей понять, что с Вовой, если что у меня и было, так это по пьянке, я просто хотела ему доказать, что не только у Лидки есть итальянские трусы. Подонок! Моя страсть ко всему красивому, моя наивность. Я ведь тогда читала "Анжелику". Васька его уроет, короче, если вернется."

"У меня сложные отношения с сырами". Все, мне больше ничего не надо. Спасибо эпохе Просвещения, с которой все началось, иначе б читали до сих пор одну Библию, ради которой все книгопечатание и задумывалось.
Эллочки защебетали, а то у Ильфа с Петровым мне не хватало текста.

Персонаж, как участник конфликта, уничтожил себя лексически. Но и восстал из пепла для удовольствия извращенцев, вроде меня.

Тэффи зачитана до дыр, Аверченко тоже. Но персонажи живы, и будут говорить, говорить, говорить. И писать.
Я на это очень надеюсь.
vettriano

Ихь либе ясность...

В немецком языке мне больше всего нравится название цветка Фергиссмайннихьт и фамилия актрисы Бляйбтрой. Немецкий романтизм, знаете ли, бьет наверняка в моем случае.
Вчера в гостях легко и непринужденно выполнила задание по немецкому для третьего класса спецшколы. Мальчика Луку задолбали уроки, и он обратился за помощью. Можем ведь еще что-то!
Думала, совсем забыла язык-то.
Надеюсь общаться с Лукой еще много лет и каждый год проходить подобное тестирование (интересно, в каком классе я останусь на второй год?).
Это меня куда больше порадовало, чем прохождение интернет-теста на грамотность "по русскому". Ну да, "выдает в вас профессионала". Делов-то. Вот если б на скрипочке!

P.S. А, еще там же выиграла спор у взрослых на тему: была ли песня Rammstein в фильме Дэвида Линча "Lost Highway". Просто Винни Пух и день побед какой-то! Спорили, конечно, на материально осязаемую и духоподъемную вещь.
  • Current Music
    Einstuerzende Neubauten, Was ist ist
vettriano

Сыпь, гармоника...

Тут avrukinesku школу вспоминал. С перечнем учителей. http://avrukinesku.livejournal.com/543541.html#cutid1
Охватили и меня воспоминания, не отличающиеся, впрочем, богатством красок.
Так вот, про "школьные годы чудесные" ничего хорошего вспомнить не могу. Все, что во мне есть - дали мне родители. Читала я с 2,5 лет, не по слогам, и к школе прочла уже кучу всяких книжек. Таким была "вундеркиндом". Потом это прошло, не извольте сомневаться.

В детсад я ходила очень недолго, потому что все время стояла у ограды и ждала маму. Но детсадовское начальство исправно показывало меня разным комиссиям, рекламируя, как "девочку, читающую газеты". Мне давали "Правду", и я зачитывала передовицы. Лица у "комиссии", помню, были удивленные. А что, они думали, в "Правде" пишут?
С тех пор я газет не читаю. Писать вот в них приходилось, и много, но это ведь не одно и то же, да?

Еще в детсаду был хороший мальчик Яша Пятигорский, который гладил меня, пока я спала. Точнее, делала вид.
В школу меня привели в пять лет, видимо, желая чем-то занять не по годам развитого ребенка. Я проучилась неделю и заболела. Второй раз я пошла в школу уже в шесть. Первые три класса я, в общем-то, не училась. У меня была добрая учительница, и она разрешила мне читать на уроках постороннюю худ. литературу, навроде "Трех мушкетеров", чтоб я так откровенно не скучала и не задавала посторонних вопросов. Контрольные я писала, и к доске, когда надо - выходила. Эти три года были завершены с похвальными листами по окончании из-за сплошных пятерок.

Потом, как водится, разные учителя, никакого худлита на уроках, пионерские линейки в душном спортзале, на которых обязательно кто-то падал без сознания, и окончательная скука.
Помню завуча Лию Григорьевну Шухман, которая выводила нашкодивших, по ее понятиям, учеников младших классов из столовой за багровеющие уши, поднимая их за эти самые уши до уровня своего бюста.

Помню учителя изо и черчения. Евгений Григорьевич, когда я пыталась отпроситься с урока в первый день, сорри, менструации (а у меня в подростковом возрасте "эти дела" происходили болезненно, до обмороков, потом организм привык и перестал так реагировать), мне отказывал, тряся передо мной своей правой рукой со специально отрощенным длинным желтым ногтем на мизинце. Сами знаете, для чего. Он говорил :" Я тебя не отпускаю. Мне кажется, ты себя неправильно ведешь по отношению к коллективу школы". Должен был именно в этот момент высказать свою позицию, ясное дело.

Впрочем, это было уже тогда, когда меня, отличницу, показательно не приняли в комсомол с формулировкой "за критику классиков марксизма-ленинизма и проповедование взглядов Ницше и Фрейда" (да я их и знать не знала на тот момент, просто порассуждать любила). Тогда вся школа разделилась в пропорции один к десяти. В "десятке" была Лия Григорьевна Шухман, и чертежник был на ее стороне.

Помню одну из наших классных руководительниц, кореянку с эмалевыми глазами и отвратительным характером - Розу Петровну Тхак. Она пробыла в школе год, ее успел возненавидеть весь наш, не склонный к проявлениям гражданского неповиновения, класс. И вот, как-то раз, погожим деньком, она пришла к нам и сказала: "Ребята, я вас покидаю. Я выхожу замуж и уезжаю в Африку"
И весь наш иезуитский класс с громким криком "Урраааа!" сбежал вниз по лестнице. Она обиделась, кажется. Или была удивлена.

Помню учительницу русского языка и литературы, которая ухитрялась делать в одном абзаце минимум две ошибки. Не надо было мне ее поправлять, не надо было...
Был добродушный учитель истории Герман Иваныч, который в порядке личной инициативы решил спросить восьмиклассников на уроке: "Могли бы вы убить младенца ради счастья всего человечества?" Он накануне открыл для себя Достоевского. И на этот вопрос мне не надо было пространно отвечать, ясное дело... помолчала бы, не написали бы докладную директору.

Еще был пожилой, толстый и лысый, учитель физкультуры. Он быстро просек девичьи уловки, и отмечал в своей тетрадке "критические дни" каждой ученицы. Так что прогулять физру было нереально в неурочный час. А прогуливать хотелось, так как Евгений Иваныч заставлял девочек-подростков носить на уроках непременно "короткую" форму, то есть - отвратительные черные трусы-шаровары, в которых все девочки выглядели уродками. Надевать хлопчатобумажные "треники" запрещалось.
И зачем я принесла статью из Комсомолки, где говорилось, что на эти запреты он не имеет права?

На смену ему пришел другой физкультурник, видный молодой мужчина, похожий на актера Ивара Калныньша. С моей легкой руки начитанной девочки его все называли " Береги челюсть смолоду"(это, кажется, Михаила Светлова шутка). Он потом попал под электричку.

В общем, ничего интересного в школе не было. Физику я до сих пор не знаю. Математику с геометрией благополучно забыла, историю, литературу и русский знала и так, по этим предметам вечно ездила на всякие олимпиады. А биологию отлично выучила на курсах инструкторов по дрессировке, инструкторов по племенному разведению и экспертов. Это по собаководству. Вообще-то, это были совершенно "взрослые курсы", но официального запрета по возрасту не было. И я в двенадцать лет учила Анатомию и физиологию, Основы высшей нервной деятельности, Основы племенного разведения и генетики и другие полезные предметы в компании тетенек и дяденек, которые мне годились в отцы и бабушки. И сдавала экзамены.
В результате к пятнадцати годам у меня уже было две заветных "корочки", и третья на подходе. Но это уже другая история.

А школа... Что школа? Потерянные десять лет, которые можно было потратить на что-то гораздо более полезное и увлекательное, нежели тупое сидение в душных и пыльных помещениях и попытки получить совершено ненужные знания. Впрочем, уроки прогуливать я была мастер в старших классах. Да и в средних тоже. Тем более, что не болела вообще, и легальных "отсидок дома" мне не полагалось. Учиться на "отлично" вполне возможно было при любых прогулах, и вволю бродить в Лосином Острове и Сокольниках во время уроков.

В общем, как говорил поэт "Сыпь, гармоника, скука,скука..." вот и вся моя школа. У кого-то было по-другому, я знаю.
vettriano

Чего хотел офицер от Пышки?

" Жизнь выше литературы", - писал когда-то Дима Быков.
Мне так, правда, раньше не казалось.

Мое детство прошло в квартире родителей, где цвет обоев я не могу вспомнить при всем желании, а вот расположение книжек на стеллажах, закрывавших почти все стены - помню отчетливо.
Отец любил порядок. Платонов у него не мог соседствовать с Манном, поэзия - с прозой, литературоведение с книгами по кино.
Стеллажи были от пола до потолка. В нижних отделениях за дверцами лежали в аккуратно надписанных папках рукописи и важные статьи, выше - книги, книги, книги.
Одно из самых радостных детских впечатлений - встречать папу, нагруженного стопками книг, купленных в Лавке писателей на Кузнецком. Они были упакованы в специальную жесткую бежевую бумагу и перевязаны шпагатом. Я торопливо развязывала неподдающиеся шпагатные узелки или в бешенстве искала ножницы - разрезать поскорей! А наглядевшись на богатство, уговаривала папу ни в коем случае не дарить то-то и то-то (часть книг неизменно покупали "на подарки", достать хорошую литературу тогда было непросто).

Помню также вполне внятное ощущение того, что лучшие собеседники - на книжных полках.
Нет, я была общительной, хоть и чересчур серьезной девочкой. У меня было много друзей, от дворовых пацанов до вдумчивых писательских дочек, уверенных, что их "отдают" на филфак ромгерм не за ради хорошего замужества, а для того, чтоб они и вправду стали филологами. ( Я тоже верила во всю эту прикладную филологию, даже тогда, когда эти благопристойные студентки писали мне письма , изобилующие орфографическими ошибками.)

Но какой собеседник мог сравниться с Шекспиром? Да хотя бы и с Бальзаком? Именно они говорили со мной о важном, о настоящем.
В общем, результат был предрешен, к 14 годам я перечитала почти все, что можно, из классики, заглатывая книги целыми собраниями сочинений. Помню, что прочесть, например, Мопассана мне посоветовала Ася Штейн. Мы подружились в Коктебеле, мне было одиннадцать лет, Ася была меня старше и, кажется, умнее.
Вернувшись в Москву, я схватила первый попавшийся сероватый том, и скоро все собрание сочинений, включая какие-то наброски к "Рассказам вальдшнепа" и тому подобное, было прочитано.
Помимо удовольствия от, собственно, текстов и характеров, запомнились постоянные опасности, исходящие от плотской любви, в виде нежеланных детей и еще более нежеланных венерических заболеваний. А также возникшая убежденность (кажется, одна из новелл была на эту тему), что мужчина должен быть с усами. Почему - тогда было уж вовсе неясно. Наверное, думала я, как у Новеллы Матвеевой: " А капитан без усов-усов, словно судно без парусов..."
Тем не менее еще долгое время меня привлекали почти исключительно усатые мужчины. Влияние Мопассана?
Collapse )